April 30th, 2013

norm

Мой последний ветеран

154.50 КБ

Я люблю гвоздики. Нет более честного цветка, нет более яркого символа уважения. И наступит время, когда гвоздики снова войдут в моду.

Я еду по сведенной утренней синевой дороге. Сегодня прошло ровно 68 лет со взятия Берлина и ровно 40 дней с момента смерти моего ветерана.

Я выхожу из машины. Кутаю горло в капюшон толстовки, чтобы не продуло больные гланды. В лицо бьет твердый запах бензина. Мой друг спел: "Вечность пахнет нефтью". Тут не поспоришь.

Проезжаем Яжелбицы. Смешное название для поселка. Смешное, если не знать, что происходит оно от манифеста отважного деревенского парня: "Я желаю биться". Он был моложе меня, он уходил, чтобы вернуться. А я даже, не знаю куда идти.

В семнадцать лет мой дед начал войну с немцем. На фронт брали с восемнадцати, но он изменил дату рождения. Смухлевал, приписал лишний год. Чтобы добавить сотни лет другим, таким, как я. Так школьники 1925 года рождения становились фронтовиками. А сейчас, дудушка, не всякий школьник становится мужчиной.

На Пулковских высотах очередью из пистолета-пулемета МР-38 он был ранен на обе ноги и потерял сознание. При обходе фашистами поля его уложили в стог из мертвых тел. Истекая кровью, дед пробыл в обнимку с бездыханными однополчанами вплоть до освобождения деревни Красной армией. На вопрос "Есть кто живой?" отозвалось несколько "мертвых" голосов.

Поворот на Окуловку в Крестцах. Он похоронен чуть дальше. Тут уже знакомые места, ухабы по обочинам, деревья без макушек - кто спилил тополя? - пустая колея с воротом сугробов. ни души. Меня учили никогда не вычеркивать тех, с кем ты делил свою жизнь. Гореть самому, но тушить мосты, и помнить, что на другой стороне есть верный товарищ. И все же стыло, словно едешь с опущенным стеклом - вот-вот подхватишь простуду.

Нет ничего обыденнее, чем пневмония на фронте. Ее симптомы: горячка, хрипы и слабость - в сорок втором они были у всех. Да так и остались на всю жизнь. Но виноваты в том не русские морозы, а русский пот. Пот и кровь.
Наша память обладает уникальной способностью с точностью хирурга вырезать самые страшные опухоли. И только наивность тех молодых бойцов с распростертыми объятиями принимала как материнские ласки, так и ужасы Великой Отечественной. В ней, в той памяти, как в обожженном войной, блокадой и каторжным трудом глиняном горшке, сварились мы - новые поколения. Но, видно, не хватило огня. Оттого и ходим теперь сырые, крахмальные... пресные.

Я еду к моему ветерану и везу ему охапку гвоздик. И отчего мне стыдно?